kinokadry.com

В компании КиноКадроВ!

Апрель 26, 2017
От: glushakov


Опубликовано: Апрель 16, 2013

Обитель метаморфоз

Как быстротечно время!

Жизненный поток устремляет наши помыслы в русло ежедневных забот о хлебе насущном, затягивает в придуманную реальность сериальных отношений, забирает силы однообразием репертуара. В этом ошалевшем ритме мы не успеваем заметить, как на улице начинают кружиться в романтичном танце первые снежинки, украшая все к приходу долгожданного гостя с далекого севера. Подытоживая еще один этап, они напоминают, что все возвращается на круги своя, и перед нами вновь белоснежно-чистая страница жизни, которую мы можем заполнить по своему желанию.
Лично я хочу встретить Новый год в “Обители Метаморфоз”, о которой когда-то услышал от Марии Шептуновой. Там будет необычно! И если кто-то захочет присоединиться к нашей веселой компании, милости прошу - будем ждать вас ровно в полночь у Звездного Моста, ведущего в Страну Метаморфоз.
 

В тихие, безветренные ночи на чердаке агрессивно шуршали Старые Газеты, мешая мирному сну. Днем их не было слышно. А по ночам Иван Сергеевич очень мучился неровным газетным шорохом, подагрой и бесполезными мыслями о несложившейся судьбе дочери Елизаветы.

Иван Сергеевич жил с Елизаветой и ее сыном, шестилетним Константином, в Выморочной Деревне. Они были ее последними и единственными жильцами. В неопределенном будущем их Деревню собирались отдать под дачные участки какой-то организации. Но пока организации вели друг с другом столетнюю войну за право на участки, можно было жить относительно спокойно.
Вот только Елизавета иной раз начинала нервничать и порывалась паковать вещи. Куда? Зачем? Елизавете, как почти всем недовольным жизнью юным женщинам, казалось, что от внешних перемен зависит слишком многое. Елизавета была уже достаточно взрослой, чтобы обзавестись так называемым серьезным отношением к жизни и утратить доверчивость и любопытство.
Иван Сергеевич ничем не мог ей помочь. Его собственная жизнь была полна очаровательных, а порой малосимпатичных нелепостей и несоответствий. В минувшем году Иван Сергеевич решил сотворить пристройку к дому. И сотворил.
 
Но какую!
У него не было определенного плана, когда он начал строительство. Иван Сергеевич никак не мог сосредоточиться на чем-либо одном. Воображение и память, прежде верные, бесстрашные его оруженосцы, вырвались из-под ослабевшей с годами власти. Они рождали то дворец в восточном стиле с мозаиками, фонтанами, коврами, то замок с каменными сводами, библиотекой, с узкими окошками, то квартиру с потолками два пятьдесят, совмещенными санузлом и кухней, где двоим не разминуться.
В результате получилось нечто, что Елизавета обозвала форменным безобразием, а Иван Сергеевич возвышенно окрестил Обителью Метаморфоз.

 
Жить в Обители Метаморфоз не представлялось возможным, во-первых, потому что она слишком часто меняла свое обличье, а во-вторых, потому что в ней и без того все время кто-то жил. Пристройка превращалась то в каюту коварного, дурно воспитанного капитана Флинта, то в келью веселого, себялюбивого схоластика Абеляра, то в прокуренную, заплеванную жилищно-эксплуатационную контору номер двадцать пять, то в полную смешных и мерзких видений избу из сна Татьяны Лариной, то в визгливый, порнографический гарем, где было так же тесно, шумно и нечисто, как в ЖЭКе номер двадцать пять.
Когда Иван Сергеевич создавал пристройку, в Деревне еще оставался один человек, их сосед, вдовец, забытый, по его словам, внуками, детьми и смертью, сухонький, седенький, смешливый. Он упросил Ивана Сергеевича впустить его в Обитель Метаморфоз, вошел в нее и не вернулся. Может быть, увлекся беседой с Абеляром на теологические темы, может быть, устроился работать в ЖЭКе, а может, нашел свою смерть, будучи зарезан рукой невежливого капитана Флинта. Во избежание новых неприятностей Обитель пришлось запереть: Елизавета опасалась любопытства Константина.
 

А в нынешнем году к ним в гости зачастил Дед Мороз.
Впервые он появился, как положено всякому нормальному Деду Морозу, в январе и оказался милым жизнерадостным мальчиком лет семи. Он играл с Константином в буриме, шарады и учил его рисовать огурцы. (Рисовать огурцы, как известно, очень трудно. Огурцы не любят позировать и расползаются по всему дому, так что приходится извлекать их шваброй из-под шкафов и диванов.)
К марту Дед Мороз превратился в тощего, прыщавого, неуклюжего и развязного от застенчивости подростка, а к маю, когда на деревьях забормотала листва, - в юношу, буйного и одержимого, как весна, бродягу, пропахшего горьким, нежным запахом моря и смолы.
 
 
Приходы Деда Мороза обычно предвещал Ветер. Он летел впереди и приносил стихи от Деда Мороза. Это всегда был случайный Ветер, встретившийся Деду Морозу в его скитаниях: аравийский Сирокко или байкальская Сарма, американский Блиццард или аргентинский Памперо.
Дед Мороз посвящал стихи Елизавете. Она благосклонно принимала их в подарок. Это была любовь.
Иван Сергеевич рассказал Елизавете, что Дед Мороз проживает свою жизнь в течение года, а потом освобождается от времени и становится таким, каким ему заблагорассудится. В зависимости от настроения.
Дед Мороз вел кочевой образ жизни. Собственно, Дедом Морозом он работал только в январе и декабре текущего года, а во все остальные месяцы - кем и где попало: мастером в часовой мастерской и миражом в пустыне, осциллографом в НИИ и зеленым сукном на столе президиума, путеводной звездой в ночи и крапленой картой в игре, помехой в эфире и золотым листопадом в средней полосе России.
Однажды Дед Мороз остановил Елизавету на улице, когда она, превратившись в ворону, летела в лавочку за молоком, и торопливо, с пугающей горячностью, в нелепых выражениях признался ей в любви и попросил стать его женой. Елизавета выронила из клюва бидон, тотчас узвеневший в лопухи, и сказала, что тоже безумно любит, но замуж не пойдет.
 
- Это неприлично, - сказала Елизавета, - когда муж младше жены. А вы младше меня на целую тысячу семьсот двадцать два дня.
Дед Мороз расстроился и исчез.
Елизавета тосковала и ждала его возвращения.
Старые Газеты все шуршали, мешая спать Ивану Сергеевичу и наводя на него грустные мысли.
Но глубже и чернее всех была тоска Константина. Ему не хватало друга, и он часто прислушивался к Ветру, надеясь уловить в беспорядочном шуме музыку дедморозовских стихов.
Летом под окном среди зарослей китайских ромашек и незабудок вырос Синтетический Цветок, бедное дитя ширпотреба, вялая претензия на розу.

 
Цветок очень переживал, что он не такой, как окружающие. В нем не было жизни. Своим специфическим запахом галантереи Цветок отпугивал насекомых. Он не засыпал по вечерам и не помнил себя бутоном. Он пытался переменить судьбу, но попытки не приводили к положительным результатам. Цветок умыкнул Елизаветины духи "Может быть" и провонял ими весь цветник. Требуя к себе внимания, он ухватил за ногу пролетавшую мимо бабочку, чем напугал беднягу до полусмерти и едва ее не изуродовал.
Иван Сергеевич успокаивал Синтетический Цветок, уверял, что можно и нужно быть таким, каков ты есть, и не идти против своего естества, это напрасная трата времени и сил, лучше научиться правильно использовать данные тебе возможности, как, например, безупречное здоровье и относительное долголетие, чем, как известно, не обладают живые цветы.
Но Синтетический Цветок не успокаивался. Он разучился слушать кого-нибудь, кроме самого себя. Сутками он жаловался на жизнь и кричал, что в мире нет справедливости и милосердия. У него испортился характер. Цветок стал грубить и хулиганить. Он дрался с соседями по клумбе. Как-то ночью он ободрал все клубничные цветки на грядках, лишив клубнику потомства. В конце концов Синтетический Цветок исчез, не попрощавшись. На него не обиделись. Ведь, в самом деле, в их доме он не нашел своей судьбы.
А поздней осенью, когда Иван Сергеевич пошел на кладбище к могиле покойной жены, он встретил Цветок на одной из соседних могил. Цветок поспешно отвернулся, сделав вид, что не заметил Ивана Сергеевича, и тот не стал его тревожить. Может быть, Цветок стыдился своей прежней жизни среди живых. Впрочем, это можно понять. Он находился теперь среди таких же, как он, серийных, одинаковых, спокойных, и, наверное, был доволен.
 

Однажды длинным, свежим августовским вечером, когда Иван Сергеевич, завернувшись в клетчатый плед, сидел на террасе в плетеном, желтом, скрипучем кресле и гонял чаи, на него пахнуло из глубины сада жаром, воспаленным Ветром. Следом за Ветром, за запахом сухого песка и соли, верблюжьей шерсти и саксаула пришел тихий Голос. Он читал стихи.
- Дед Мороз вернулся! - в дикой радости орал Константин, приплясывая на террасе и опрокидывая плетеную дачную мебель.
 
Деду Морозу было теперь лет тридцать. Он стал ироничен и молчалив. Приобрел бороду. Он уже не хватал Елизавету за руки яростно и нежно, едва оставшись с ней наедине, и только искал ее взгляд.
Он находил ее взгляд.
Вновь на исходе лета Дед Мороз зачастил к ним в гости.
Это была любовь.
Но некоторое время спустя Елизавета убедилась, что внутренне Дед Мороз совершенно не переменился. Он все так же писал стихи на обрывках газет, манжетах, перфокартах, озерной глади воды, пергаменте, бересте и глиняных табличках, а потом ронял и терял где попало, если не успевал вручить их Елизавете.

- Франсуа Вийон несчастный! - злилась Елизавета.

Он вел все тот же беспорядочный образ жизни да еще начал притаскивать в их дом своих приятелей, встреченных на случайных дорогах, в общественном транспорте, кабаках и казенных домах.
Дед Мороз привел в их дом Сорванный Голос Певца, уверявший всех, что он был баритоном, и Капустную Кочерыжку, говорившую "мерси" и "пардон", но плевавшую на пол и неумевшую пользоваться носовым платком. Он привел Осколок Стекла из детского калейдоскопа и Обрывок чьей-то Фразы. Он привел Лимонное Дерево, которое пело по ночам, заглушая шорох Старых Газет на чердаке, и чудовище по имени Хризаор, родного брата лошади Пегаса, дедушку Химеры, Цербера и Лернейской гидры.
Из пустыни Дед Мороз привел Искушение св. Антония, но оно было настолько неприлично, что Елизавета потребовала вернуть Искушение на место. Все же в доме был ребенок.
 
Дед Мороз привел Женское Одиночество, милое, но занудное. Оно часами просиживало на крылечке, вязало и жаловалось на одиночество. Впрочем, вскоре Женское Одиночество вышло замуж за Сорванный Голос Певца и они уехали в Милан. Дед Мороз привел в их дом Слезы - Кукушкины, Крокодиловы и Невидимые Миру, так что в саду за баней образовалось целое Озеро Слез. Дед Мороз и Елизавета гуляли по его берегу.

Он не переменился и все так же любил Елизавету. И она все так же любила его, но сказала, что замуж не пойдет. Она сказала, что ей не внушают доверия несерьезность образа жизни Деда Мороза, его легкомыслие, его вечные скитания. Надо же наконец как-то определиться, взяться за ум, найти свое место на земле.
Дед Мороз расстроился и исчез.

 
Елизавета тосковала и ждала его возвращения.
Константин устроил бунт. Он украл ключ от Обители Метаморфоз и вошел в нее.
Он вернулся через три дня. Когда Елизавета закричала, что у других дети как дети, а у нее изверг рода человеческого, Константин молча посмотрел на маму, она замолчала и поняла, что ее сын стал взрослым.
Старые Газеты уже не мешали по ночам Ивану Сергеевичу своим шуршанием: все ночи напролет он слушал песни Лимонного Дерева. У Дерева было колоратурное сопрано. Особенно хорошо оно исполняло "Лишь к тебе, о дорогая" из "Пуритан" и "Ты бела, как снег альпийский" из "Гугенотов".
В сентябре Лимонное Дерево начало приносить плоды. Сначала, как положено, это были лимоны, потом - бананы, помидоры и картофель. Наконец, Дерево утратило всякое чувство реальности и начало производить на свет Бог знает что: пасхальные яйца, колбасную кожуру, пачку сигарет "Прима", букву "ять", плавленый сырок "Лето", поэтическую вольность, пару поношенных галош и контрольный талон к сберкнижке на предъявителя за номером П-121932.
И все эти "плоды" пели. Колбасная кожура песни из репертуара Аллы Пугачевой, контрольный талон предпочитал русские народные, а пара поношенных галош исполняла дуэт Лизы и Полины из "Пиковой дамы" Чайковского. Они все пели замечательно, но часто одновременно. Пришлось выставить Лимонное Дерево на террасу.
В конце октября вопреки всем законам природы опала листва Лимонного Дерева. Оно перестало петь и плодоносить. Все решили, что Дерево погибло, но с первым снегом на Лимонном Дереве выросли два огромных, белых, лохматых крыла и оно улетело. На юг, вероятно.
 

Между тем Старые Газеты распоясались так, что их стало слышно даже днем. Иван Сергеевич решил призвать Газеты к порядку и поднялся на чердак.
Газет было много. Они начали селиться здесь еще с середины прошлого века. Их шуршание и шипение не утихали ни на минуту. Газеты ругались. Они спорили об архитектуре и вирусологии, продразверстке и эмансипации, о турецкой угрозе и бригадном подряде, о славянском вопросе и освоении целины, о кибернетике и конституционной монархии. Они кричали о необходимости борьбы со стилягами, врагами престола и оковами царизма. Одна Газета требовала отбросить стыд и обнажиться, другая - скорейшего созыва Учредительного собрания. Каждая считала себя актуальной и злободневной. Каждая стремилась доказать, что именно она владеет истинным знанием и только ей принадлежит будущее. Наибольшие раздоры возникали по вопросам искусства, моды и политики
 
Иван Сергеевич миролюбиво сказал, что будущее принадлежит всем, что все Газеты по-своему правы, но Время не стоит на месте... Что тут началось! Газеты принялись клеймить Ивана Сергеевича. Его обозвали: оппортунистом, пошляком, родимым пятном капитализма, гнилым интеллигентом, врагом народа, жертвой большевистской пропаганды, дерьмократом, формалистом, карбонарием, диссидентом, пораженцем, бюрократом, агентом ЦРУ и остзейским бароном. Газеты грохотали и скрежетали, как листы кровельного железа.
Иван Сергеевич пришел в бешенство. Он сдал Газеты в макулатуру и приобрел книжку Морриса Дрюона, мрачную, страстную и увлекательную. Так что в библиотечной комнате их дома теперь разыгрывались душераздирающие сцены из истории Филиппа IV Красивого и Людовика X Сварливого.
Зимой, когда Озеро Слез покрылось льдом и пришла пора заклеить окна, включить отопление, приготовить валенки и шубы, к ним приехал Дед Мороз. Он приехал нормальным дедморозовским образом, на тройке белых лошадей с бубенцами, в сопровождении визгливой, вертлявой Снегурочки. Посмотрев на Деда Мороза, Елизавета ужаснулась: как все-таки быстро летит время! Дед Мороз был совершенно стар, лыс, писал прозу, был весел и любопытен тем самым весельем и любопытством, которое хорошо знают дети и в котором есть ясная, свободная безнадежность.
Дед Мороз сказал, что пришел проститься.
От Елизаветы он уже ничего не хотел. Она сама первая сказала, что теперь-то он для нее, конечно, слишком стар, но вот после Нового года, когда Дед Мороз освободится от времени и сможет быть таким, каким ему заблагорассудится, в зависимости от настроения, она, пожалуй, выйдет замуж и сделает со своей стороны все возможное, чтобы у Деда Мороза всегда было хорошее настроение. Дед Мороз засмеялся, поцеловал Елизавету в лоб и ничего не ответил.
 
Весь день он гонял на лыжах с Константином по лесу, строил снежную крепость во дворе, играл в шахматы с Иваном Сергеевичем и учил его готовить глинтвейн с морской капустой и сушеными одуванчиками.
Утром другого дня Дед Мороз исчез.
И тогда Иван Сергеевич сказал Елизавете, что Дед Мороз не вернется больше никогда, потому что даже освобожденный от времени он может пребывать только в прошлом, а будущего у него нет. Лишь при одном условии Дед Мороз мог войти в будущее: если бы Елизавета осмелилась его любить, но поскольку она ...
- Я всегда любила его! - склочным голосом закричала перепуганная Елизавета.
- Ты боялась его любить, - сказал грустный Иван Сергеевич.

 
- Я не хотела! - вопила Елизавета. - Я этого не хотела! Ты должен был меня предупредить! Ты должен был заранее поставить меня в известность!
Иван Сергеевич возразил, что есть кое-что, о чем заранее в известность не ставят, что человек чувствует и понимает сам или - не чувствует и не понимает: когда к человеку приходит в гости любовь, странно раздумывать, что ты можешь от нее получить, кроме нее самой.
В тот день от бессилия, ярости и тоски, от осознания своей душевной бездарности Елизавета устроила Великую Бурю.
Был страшный Ветер. Он уносил крыши домов, телеграфные столбы и кошек. Летели стеклянные киоски "Роспечать", роняя на землю свежие периодические издания. Летел Комбинат бытовых услуг, трепеща, как крыльями, влажным, прохладным бельем. Дребезжа и рассыпая голубые звезды электрических разрядов, пролетел красно-желтый трамвай, набитый скучающими, усталыми после трудового дня пассажирами. В небе беспорядочно металась Луна, сорванная с орбиты, и кричала: "Ох, батюшки мои!"
А Елизавета стояла на крыше сарая и кричала небу что-то неразборчивое, разрывая на себе одежды. И тогда явился Черный Смерч, виясь и качаясь на длинной ноге, подхватывая и унося с собою все, что встречалось ему на пути. Он подхватил и унес Елизавету.
Константин обеспокоился за маму.
- Есть захочет и вернется, - сказал ему дедушка.
Елизавета вернулась к ужину, вся в пыли и репьях, окурках, осколках, обрывках, как беззащитная лесная полянка после нашествия туристов.
Елизавета плотно поужинала и затосковала навек.
Так прошел год их жизни. Начался следующий. Дед Мороз нового года заглянул к ним только в январе, подрался с Константином и больше не приходил.
Иван Сергеевич в тот год увлекся кулинарией. Елизавета начала толстеть и устраивать разнообразные диеты. А Константин иногда в одиночестве слушал шум, шорох, шепот, звон, лепет, гром, шелест и бормотание ветра, листьев, бабочек, птиц, снега, грибов и дождя, слышал музыку дедморозовских стихов и записывал их, или запоминал, или забывал, но главное - слышал и верил, что будет слышать их отныне и всегда.
В тот год организации закончили столетнюю войну за право на дачные участки. Последним и единственным жильцам Вымороченной Деревни было решено предоставить в городе прекрасную трехкомнатную квартиру со всеми удобствами.




« Вернуться