kinokadry.com

В компании КиноКадроВ!

Сентябрь 26, 2017
От: marina51


Опубликовано: Февраль 4, 2011

Доверие и прозе - фильм «Двадцать дней без войны» Алексея Германа

   К неисчерпаемой теме Великой Отечественной войны все чаще обращаются молодые, не воевавшие, а то и родившиеся после победы художники. Найти объяснение этому нетрудно. Величайшее напряжение всех духовных и физических сил народа рождает необычные конфликты, повелительно раскрывает скрытую сущность характеров, каждый частный случай чреват огромными общечеловеческими обобщениями. А свежее дыхание подвига самопожертвования, героизма! Да разве вглядевшись поглубже в нашу современность, можно ли не ощутить в ней следов войны? Так в юном лице ребенка всегда увидишь родительские черты.

Подчас военные произведения невоевавших настораживают и даже царапают нас неправдой. Конечно, малозаметной, невинной, в мелочах. Но нередко и поражают остротой и чистотой общего настроения, тональности вещи. Так было почти пятнадцать лет назад, когда появилось незабываемое «Иваново детство» Андрея Тарковского, так было совсем недавно на просмотре «Восхождения» Ларисы Шепитько. Недюжинные таланты этих молодых режиссеров заставили многих из нас, воевавших, взглянуть на войну новым, более мудрым и проникновенным взглядом. Но не забудем того, что и «Иваново детство» и «Восхождение» поставлены по рассказам фронтовиков: Владимира Богомолова, Василя Быкова...

Я люблю военные стихи, очерки и романы Константина Симонова. В них для меня оживают думы, волнения, юность моего, уже отживающего, поколения. Мне понравилась и первая картина молодого режиссера Алексея Германа «Операция «С Новым годом». При всех ее шероховатостях дух партизанской войны был ощущен в ней чутко. И вот теперь Симонов и Герман соединились, чтобы сделать «Двадцать дней без войны».

Эта повесть Симонова лежит где-то между мемуарами и романом. От мемуаров в ней и расплывчатость композиции и слишком, я бы сказал, большое сходство персонажей с хорошо известными в художественной среде прообразами. От романа - широкий охват событий, ощущение огромных событий, происходящих за рамками действия, но определяющих поступки и размышления героев. Ощущение эпохи.

И именно об этом ощущении позаботились авторы фильма - и писатель и режиссер, делая из повести фильм. И именно это ощущение войны, не прекращающейся и в эти двадцать незатемненных дней, слышной в глубоком ташкентском тылу, сделало фильм значительным и правдивым.

Безжалостно отрезав полные живых подробностей сцены в редакции и драму дочери, а также всю тбилисскую (композиционно автономную и несколько вялую) часть повести, Симонов и Герман ввели три новых фронтовых эпизода, обособленный, но тематически очень важный устный рассказ и маленький эпизод в тылу, дав фильму новую структуру и новую доминанту. При этом несравнимо побледнели образы Вячеслава Викторовича, которого несчастные обстоятельства поставили в положение труса, великой актрисы Зинаиды Антоновны, величие которой без сцен из спектаклей показать было невозможно, и кино режиссера Ильи Григорьевича, чьи интересные мысли об экранизации очерков, по-видимому, кинорежиссер Алексей Юрьевич Герман решил применить на практике при создании своего фильма. В повести эти три фигуры доминировали, были щемяще интересны. В фильме они низведены до эпизодических персонажей. Но зато отчетливее выкристаллизовалась тема внезапной короткой, но глубокой, может быть на всю жизнь, любви и (да простит мне читатель эту газетную, отнюдь не лирическую, но весьма существенную фразу) духовной связи фронта и тыла, которая вдруг с публицистической прямотой зазвучала в слиянии с темой любви. И стала основой фильма.

Итак, повесть о любви. На несколько дней приезжает в Ташкент фронтовой писатель Лопатин освобождать от тыловых домыслов экранизацию своего сталинградского очерка. Заодно дает развод нелюбимой жене, уже нашедшей себе твердо забронированного друга. И неожиданно встречает женщину, замотанную на нескольких работах, кормящую беспомощную семью, познавшую боль военных утрат, но не утратившую таланта любить. Вот, собственно, и все. «Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним». Герои повести говорят об Отелло и Дездемоне шутливо и, кажется, в ином переводе. Но именно ореол фронтовика, с огромным человеческим достоинством, скромно и горделиво несомый немолодым и некрасивым писателем, отвечающим на все вопросы кратко и искренне, пленил Нину Николаевну, Нику. И именно эта женская, глубокая и заботливая чуткость победила писателя.

Простая, распространеннейшая, как говорится, ситуация. Но если подумать терпеливее, именно она решала любовные встречи тех отгремевших времен, именно этих качеств и чувств искали в любимых мужчины, каждодневно рискующие жизнью, и женщины, надрывающиеся в непосильном труде.

Поручение роли Лопатина Юрию Никулину было большой смелостью режиссера. За популярнейшим артистом влачится комедийная слава. Нужно было начисто отказаться от юмористических оттенков, и артист самоотверженно это сделал. Была и другая трудность. Читая повесть, видишь, как Симонов старается не идентифицировать себя с Лопатиным. Дает Лопатину и старший возраст, и некрасивость, и угловатость, и очки. Но очевидной автобиографичности образа разрушить не может. Режиссер и Юрий Никулин дают в фильме именно Лопатина и отнюдь не Симонова. Хотя во фронтовых эпизодах Симонов сам читает текст мыслей Лопатина. Но актер создал своего Лопатина - тихого, застенчивого, некрасивого, но внутренне очень твердого и прямого.

Тема любви не во всем удалась артисту. Внезапно зародившийся и быстро растущий интерес к Нике он сыграл. Любовную же сцену провел вяло, без вдохновения. Зато любовь к людям, к трудящимся на заводе детям, к безутешным вдовам - сыграл. Даже не то это слово. Не сыграл - прочувствовал. Глаза Никулина - главное его оружие - загораются в этих публицистических сценах чувством глубоким и сильным. Дидактика освящается сердечностью.

Прекрасно воплотила Нику Людмила Гурченко. Вот уж кому дано, вырываясь из прозаической повседневности, снять всей душой, всем существом от близости любимого человека! И короткая стрижка, и старая шубка, и нелепая обувь, и мальчишеская решительность движений, и даже озорные интонации - все внешнее играет как бы против, вопреки любви. А любовь поет в каждом взгляде и жесте. Как хорошо, что актриса вновь обрела себя, что снимается она разнообразно и много...

А теперь о режиссуре, о доверии к прозе.

Главной своей задачей Алексей Герман поставил, по видимому, создание атмосферы военного времени. Из прозы Симонова, доверившись ей, он почерпнул ощущение, дух войны и нашел для него зрительные, кинематографические выражения. И прокуренный, холодный, скрипучий, набитый военными вагон, и забитые барахлом эвакуированных коммунальные квартиры, и непривычно холодный январский Ташкент, с переполненными трамваями, сломанными заборами, раздрызганными мостовыми - все это воспроизведено в фильме тщательно и правдоподобно. Пожалуй, даже слишком тщательно. Мне не хватало в фильме просвета, солнца, которое появлялось в повести Симонова в последний ташкентский день, в день осуществившейся любви. В фильме же за окном влюбленных льет дождь. Солнца нет. Нет и огней далекого тыла, мирных огней. Так удивлявших и радовавших всех фронтовиков. Об этих огнях говорят в вагоне, проехав Арысь. Говорят и в фильме. Но кинематографистам следовало бы эти огни показать, и они тоже много сказали бы о месте и времени действия. Необоснованно опустив светлые, контрастирующие краски, режиссер наполнил фильмы множеством хороших деталей: женщина с валторной в заводском оркестре, девочка с косичками, в тумане бегущая за уходящим поездом, чудная песня о войне народной, печальная и светлая, героическая. Навсегда, навечно стала эта великая песня безошибочно узнаваемым знаком великой войны. И режиссер верно почувствовал это.

И замечательно сыгранный артистом Петренко рассказ летчика об изменившей жене. Здесь проза выступает сама по себе, без кинематографических опосредовании. Летчик говорит. Мы его слушаем. И это оказывается сильным, впечатляющим.

А рядом три превосходных, чисто кинематографических эпизода: штурмовка «мессершмидтов» на голом зимнем керченском пляже, бомбежка в кирпичных развалинах Сталинграда и артобстрел на Северном Кавказе. Во всех трех - неожиданность и повседневность, прозаичность близкой смерти. Привычно прижавшись в воронке, Лопатин считает приближающиеся разрывы и загадывает: если еще три разрыва и потом тишина, - значит, все в моей жизни будет хорошо. Так и случилось. Грохнули три разрыва - и затихло. И Никулин снова улыбнулся глазами. И зритель понял, что думал Лопатин о женщине из Ташкента, о Нике, об осенившей его любви на всю жизнь. Так проза становится поэзией.

В режиссуре Алексея Германа привлекает меня и доверие к прозе. И в буквальном смысле доверие к возможностям кинематографа. Не только переносить на экран прозаические жанры литературы, но и воспроизводить прозу непосредственно, как, например, в рассказе летчика. И в переносном смысле доверие к скромному, лишенному громких «поэтических» слов, эффектных метафор и патетических восклицаний киноповествованию, где отчетливо найденные детали постепенно и неуклонно создают атмосферу, которой веришь.

Война открылась в фильме Симонова и Германа в новом ракурсе, с новой точки зрения. Войну показывали и показывают масштабно, в пылающих и громыхающих батальных полотнах. Показывают в нестерпимой трагичности. Показывают и с комедийной бодростью, с юмором, который живет и при пушечных залпах. Сейчас мы многое вспомнили, прочувствовали и поняли в войне, отдалившись от нее и осознав, что отдалиться было невозможно. Война в сознании, в чувствах рядовых людей. Война, закаляющая характеры. Война, облагораживающая любовь.

1977 г.






Скрыть комментарии (0)


Ваше имя:
Комментарий:
Avatar
Обновить
Введите код, который Вы видите на изображении выше (чувствителен к регистру). Для обновления изображения нажмите на него.


« Вернуться